|
Однако установить, что похитили у Ватанбэ-сан было невозможно. Она жила отдельно от сына и невестки и была совершенно одинока.
Поскольку сумма похищенного неизвестна, то и неясно, имело ли место хищение. Но если никто, даже сын не знал, сколько наличных денег было у  атери, то можно предположить, что ограбление все-таки произош-
л о. Тот факт, что ящики шкафа выдвинуты, вызывает предположение, что подлинный преступник взял из них деньги и бежал. Это, кстати, подтверждает невиновность Янагиды. Подлинный преступник бежал буквально за несколько мгновений до прихода Янагиды.
Уйма материалов, перерытая Оцукой, неотвратимо вела к этим выводам. И все указанные обстоятельства свидетельствовали о невиновности Янагиды.
Эти выводы озадачили Оцуку.
Если бы он тогда вмешался в это дело, Янагида, возможно, был бы признан невиновным. Теперь, сопоставив все, Оцука был уверен в этом. «Если не вы, сэнсэй, то никто не спасет брата»,— вспомнил он слова младшей сестры обвиняемого. Сердце у Оцуки ныло от запоздалого раскаяния: а все-таки, если бы я сам...
Киндзо Оцука сложил толстую кипу материалов дела и перетянул их бечевкой. Завтра он попросит Окумуру отправить их обратно на Кюсю. Оцука закрыл блокнот, испещренный пометками, подпер щеку рукой и, нахмурившись, надолго задумался.
— Угрюмое у тебя лицо! — сказала Митико, посмотрев на Оцуку.— Даже смотреть на тебя с таким лицом не хочется. Ну, будь же повеселее.
— Прости,— с усмешкой извинился Оцука.— Постараюсь быть повеселее.
Вделанная в пол жаровня была покрыта роскошно расшитым одеялом. На столике стояла батарея бутылок сакэ, но Оцука так и не захмелел.
Это был дом, куда они всегда приходили. Хозяйка хорошо знала его, служанки тоже привыкли. С тех пор как в его жизни появилась Митико, он постоянно пользовался этим домом.
Оцука переоделся в домашний халат, и Митико сделала то же самое. И в доме, и за окнами царила настолько звонкая тишина, что Оцука как бы кожей чувствовал холодный воздух за окном. Служанка здесь являлась лишь по зову.
В соседней комнате веселились, слышался смех, звуки сямисэна ' и голос поющей женщины.
__ Там веселье,— заметила Митико, беря в руки бутылочку сакэ.— А ну-ка, может, ты станешь хоть чуточку порадостнее?
__ Попробую,— Оцука взялся за чашечку для сакэ.—
Может, ты тоже споешь?
— Не заставляй меня! — Митико чуть покраснела и
засмеялась.
— Ну, спой же! Я весь внимание.
— Это нечестно — так настаивать,— сердито посмотрела на него Митико. Глаза у нее были красивые, и она прекрасно сознавала, какое впечатление производит их взгляд.
Все-таки Митико запела. Голос у нее был тонкий, пронзительный. Пока звучала песня, Оцука думал о
своем.
— Ты не слушал,— укоризненно сказала Митико.
— Конечно, слушал. Я просто в восхищении, настолько это хорошо. Когда песня прекрасна, аплодисменты всегда следуют после паузы.
— Тебе виднее,— Митико налила себе сакэ и выпила.
— Не надо сердиться.
— Значит, даже встречаясь со мной, ты думаешь только о работе!
— Не думаю я о работе.
— Нет, это написано у тебя на лице,— настаивала Митико,— и на днях, когда мы с тобой встречались, было то же самое. Лицо озабоченное.
— Да нет же. Сегодня я наслаждаюсь встречей с
тобой.
— Спасибо, весьма благодарна, но это не так. Скажи, а во время нашей предыдущей встречи ты думал все о том же? — Митико пристально посмотрела на
Оцуку.
— Нет. Я размышляю о деле, которое не имеет ко мне отношения,— признался Оцука.
— Зачем же тебе им заниматься? Странно. Действительно, зачем? К тому же Оцука с самого
начала отказался от этого дела под благовидным предлогом. Сколько раз подобное случалось и раньше, но никогда еще он не унывал по таким пустякам.
| 
